Кто-то склонен понимать культуру как совокупность искусств, как художественное творчество, кто-то как бюджетную строчку, формирующуюся по остаточному принципу, кто-то как культурно-знаковую среду, которая стягивает пространство (в частности, страны), противостоит энтропии, иначе — сдерживает распад.
Анализируя территории большие или малые, но этнически и конфессионально пестрые, такие как Балканы, Кавказ, российское Поволжье, понимаешь: если общая культура утрачена, если она вытеснена этнической пассионарностью чересполосно живущих народов, то крайне сложно сохранить единство и тем более мир.
Цельность страны, ее единство часто удерживается за счет негативных факторов, того же чувства страха. Например, для дагестанской номенклатуры страшно выйти из-под России, потому что они кожей чувствуют, в какую кровавую мясорубку попадут.
К сожалению, в России нет дефицита страха. В России — дефицит смысла. Зачем быть вместе? Современная Россия ответа на этот вопрос не знает. Европа знает, такой ответ дает, и мы видим с каким наслаждением страны, только что вырванный из «когтистых лап» Москвы суверенитет тут же спешат передать Брюсселю.
Россия продолжает терять постсоветское пространство. ЕС не испытывает проблем с желающими присоединится к проекту единой и безопасной Европы.
Историческая задача культурной политики — формировать гражданскую нацию. Если это не происходит — противоречия и эмоции разрывают страну! Современная Россия в культурном смысле не может интегрировать в себя часть собственной территории. Любые опросы показывают — русская Россия не считает представителей Северного Кавказа частью нации. Уголовным кодексом и партийной дисциплиной здесь ничего не изменишь. Нужно перебивать культурные коды. Вернее — нужно ввернуться к кодам, постоянно действующим в России со времен московского наступления на Волгу.
Вызовы, стоящие перед нами, заставляют размышлять о том, что происходит с пресловутым русским характером.
Я скептически отношусь к мифу романовской династии о славянском происхождении русского человека. Русский не славянин. В нем безусловно крепка восточно-славянская закваска. Но русский — это сплав трех начал: славянского, тюркского и финно-угорского. То есть русские — сконструированный этнос. Этнос созданный колонизацией.
Один из императивов характера наших предков — это бесстрашие по отношению к чужому, способность идти навстречу неизведанному, бросать вызов судьбе, испытывать неукротимое желание вбирать в себя все новое, впитывать чужеземное, идти все дальше и дальше. И это часть именно русского, а не славянского характера. Русское племя все время продвигалось на север, на восток, далее на Кавказ и Среднюю Азию, вбирая в себя остальные народы и тем самым непрерывно себя изменяя.
В тот момент, когда русские овладели Казанью и Астраханью, Россия перестала быть моноэтническим государством. С этого часа количество русских никогда не превышало 52% в общей численности населения государства. Когда в 1991 году произошел распад СССР, русских оказалось 82% от численности внезапно сжавшейся страны — ситуация невероятная, при которой Россия еще никогда не жила!
И в этот самый момент (когда доля русских в общем составе населения оказалась максимальной) мы начинаем наблюдать в стране массовый психоз по поводу того, что «нас русских мало», что «мигранты — угроза для России», что «Россия — для русских!». Сколько веков достаточно было гораздо меньшей доли в общем составе населения, чтобы называться и государствообразующей и цементирующей нацией.
Важно задаться вопросом: откуда возник этот страх?
Это страх «остывшего» населения. Этого страха Россия не знала, покуда русские были подобны лаве, когда за сто с небольшим лет прошли всю Сибирь, пришли на Аляску, спустились до Калифорнии и утвердили там первые форты. Среди русских были купцы, снаряжавшие корабли с целью утверждения торговых факторий и контроля над Тихим океаном вплоть до Филиппин. Эти русские люди действовали напористо, смело, отчаянно.
Это были времена триумфа русской экспансии. Но уже в XIX веке обнаружилось, что слишком длинное транспортное плечо при слабой заселенности территорий государству удержать невозможно. Стало понятно, что если английский флот вмешивается, Россия Аляску не удержит, поэтому императорский двор предпочел продать ее своим союзникам американцам.
Фундаментальный слом же в истории русского народа произошел в середине 1960-х годов ХХ века. Тогда без всяких административных решений или каких-либо видимых объективных причин население вдруг изменило направлению движения, которое длилось более пятисот лет, и двинулось в диаметрально противоположном направлении — сворачиваясь к территории начального исхода, «на родину». Первыми начали возвращаться с Закавказья, в 1970-е в этот процесс включилась Центральная Азия, хотя еще продолжались демографические выбросы в сторону Севера и Дальнего Востока. С 1980-х постепенно пришла в неумолимое движение и остальная территория. После 1991 года уже без пристального вглядывания каждый может отметить четкий рисунок так называемого «западного дрейфа». Пятисотлетний русский тренд от центра к периферии — оказался завершен.
Наш современник русский создан был под определенный тип деятельности — под инженера, ученого, офицера — он прошел необходимые для этого школы, университеты, настройку родительского и школьного воспитания, этот человек мог бы быть эффективным в вышеупомянутых профессиональных нишах, но случилось так, что в начале 90-х эти ниши были разрушены, профессиональная деятельность девальвирована. А к деятельностным нишам более низкого уровня русские были не приспособлены и потому стали неконкурентоспособными по отношению к нерусским. Но не потому что они в принципе таковы и не потому, как некоторые утверждают, что они рассыпанные, одинокие, а эти восточные и южные народы держатся диаспорами, семьями. Традиционные формы общежития «заточены» на более примитивные виды деятельности.
Великобритания в свое время переживала сходную ситуацию, когда из специфической торговой сферы (маленьких уличных магазинчиков) было вымыто все местное население. Почему? Потому что местное население — это нуклеарная семья, которая привыкла работать 8 часов в день, после чего она закрывает магазин, занимается семейными делами, идет в театр, спешит на вечеринки. Но вот приезжает большая пакистанская семья, в которой восемь работоспособных членов семьи, и открывает магазин, работающий круглосуточно: ведь они могут подменять друг друга. Оказывается, что традиционная система более конкурентоспособна.
Что-то подобное произошло и у нас. Многие русские, которые работали в Закавказье и Центральной Азии и были там особыми людьми, возглавляя кафедры, заводы, цеха, научные школы, внезапно потеряли в статусе. Они стали менее обеспеченными, чем удачливый продавец гранатов или апельсинов. Социальная система рушилась до этажей наиболее устойчивых, — ведь такие виды деятельности как торговля не убиваемы. У нас же на протяжении 70-ти лет это был чуть ли не табуируемый вид деятельности, поэтому естественно что ни навыков, ни компетенции наше население не выработало. Но многое восстанавливается, среди русских подросло поколение, которое хватко и до торговли.
Язык, вера и традиция, как элементы культуры, позволяют человеку, живя в различных пространствах, оставаться собой. Но в то же время, единые язык, вера и традиция успеха не гарантируют, — смотри ситуацию в странах арабского мира.
Экспансия более сильных культурных норм и идей со стороны Запада, оказалась разрушительной для восточных культур, оно раскололо это культурное пространство, заразило его своими представлениями о благе и политической форме. С Россией может произойти нечто подобное. Поиск национальной идеи — это попытка нащупать культурную стяжку, опорный каркас, сформировать хребет для самого крупного в мире странового тела.
Нам нужно понимать, какая совокупность ценностей, разделяемых народами, живущими на нашей территории, заставляет пассионариев этих народов гасить в себе импульсы сепаратизма, ради сохранения единства. Этот ответ должна дать культурная политика. Способны ли мы на такую культурную политику? И да, и нет.
Ведущая функция культуры — легализовать и удержать разнообразие. Культура стремится к поляризации, играет в многообразность, дразнит потребителя, травмирует творца, в результате чего и происходит общий культурный рост. Культурная революция — это прыжок в будущее. Сложность управления этим процессом в том, что не всякая полярность креативна и не всякая безопасна. Не будем слишком буквально толковать диалектику, провозглашая всякую противоположность источником развития. В жизни одна противоположность бывает эвристичной, порождает новый культурный продукт, некие нравственные феномены, другая противоположность способна породить войну. И в этом смысле культура содержит в себе предпосылки как к миру, так и к войне. А раз так, то кто несет ответственность за последствия культурной революции?
Я с трудом представляю себе культурных менеджеров, осуществляющих культурную политику, осознанно отбирающих те или иные элементы культуры, могущих составить (как с помощью пазлов) ту или иную картину мира или войны.
Культурная политика, о которой мы пытаемся говорить вслух, к процессу перетасовки бюджетополучателей или к вопросу об объемах государственной поддержки деятелей или объектов культуры никакого отношения не имеет. Скорее — это способность порождать трансцендентные смыслы, вне-национальные ценности и универсальные мегапроекты. Последние из них, как правило, носят утопический характер: таким был проект строительства Третьего Интернационала, таким являются проекты современного политического ислама и западного либерализма. Но одновременно все они — универсалистские проекты. Крайне важно, чтобы у утопии имелся ясный организационный проект, чтобы комиссары утопии умели работать с масштабом, иначе готовы были разворачивать свои идеи на больших территориях и массах людей.
В Советском Союзе система ценностей была построена на вполне определенной марксистской онтологии (картине мира), которая находилась в резонансе с чаяниями миллионов, поэтому советская Россия влияла на ситуацию во всем мире. В современной России такой системы ценностей нет, политический истеблишмент онтологически пуст и нравственно дрябл, поэтому российская власть не влияет на формирование мировой повестки дня. Она пока исключительно учится отстаивать свои (часто слишком уж личные) интересы. Не более того. В результате Русский Мир сжимается подобно шагреневой кожи.
Наше цивилизационное пространство подъедают со всех сторон, не потому что у врагов (равно исторических конкурентов) России столько сил, а потому что мы в культурном смысле остаемся пугающей «черной дырой».
