Мы встретились в гримерной. Это было первое в моей жизни интервью. У меня было тридцать минут до начала спектакля «Как я съел собаку». Я переживала: разве можно за такое короткое время поговорить обо всем? С Евгением Гришковцом мы были незнакомы, но мне хотелось поговорить с ним и о творчестве, и о том, как он видит жизнь, и о детях, и о будущем. Потому что он один из немногих людей на сцене, кому веришь.
- Евгений, Вам приходится много ездить. Чем Вам запоминаются города, в которых Вы бываете? Образом, историями, людьми?
- Надо признаться, что большинство городов, в которых мне приходится бывать со спектаклями, я вообще не успеваю увидеть. Даже сверху. Не люблю летать. Хотя чаще всего приходится передвигаться именно самолетом. Если случаются какие-нибудь истории, то они запоминаются. Есть города, в которых я точно был, я знаю это, но вспомнить не могу ничего. Точка на карте и все. Есть города, куда я не хочу возвращаться. Даже не по той причине, что спектакль прошел плохо, нет – как-то не хочется возвращаться туда, где неприятно находиться. Есть такие города, где жизнь просто когда-то остановилась, там нет ощущения сегодняшнего дня. Такие города есть не только в России. Несколько раз у меня были гастроли в Швейцарии, пока однажды я не понял для себя: «На лыжах я не катаюсь, а больше мне к ним ехать незачем».
Мне очень важно, чтобы спектакль звучал остро, сегодняшним.
- А какой у Евгения Гришковца его личный цензор? По каким критериям Вы определяете для себя качество своих текстов, спектаклей?
- Это очень сложный вопрос. Нет набора неких лекал, с помощью которых я могу оценить для себя уровень сделанного. Но, с другой стороны я просто делаю только то, что хочу, то, что мне нравится. Конечно, я отчетливо понимаю, что за это я получаю деньги и поэтому различаю для себя, что я могу показывать, а что нет. В компании я могу рассказать анекдот, а со сцены нет.
Я стараюсь делать спектакль, в котором достаточно много жизни и чтобы он мне самому был интересен в течение долгого времени. Внутри спектакля должны быть переживания, а не факты. Переживания человека универсальны и, в общем, не изменяются, даже если факты жизни двадцати-тридцатилетней давности утратили свою актуальность. Внешнее содержание жизни меняется, а переживания по этому поводу нет. Должны быть найдены такие слова, чтобы это не устарело хотя бы несколько лет для меня самого. Кстати, когда я делал свой спектакль «Как я съел собаку», я не рассчитывал, что он проживет так долго и столько раз будет сыгран. Вот уже 8 лет, как я его играю. Если потом он перестает совпадать со мной, в смысле возраста, понимания жизни, я уже не смогу с ним выйти на сцену, даже если это будет нравиться публике. Я никогда не стану делать того, что для меня неактуально. Спектакль живет ровно столько, сколько он играется.
- Сейчас мир погрузился в прагматику. Для Вас культурное предпринимательство – это бизнес или предназначение?
- Мир не погрузился в прагматику, европейский и американский мир всегда был таким. Это мы перешли в него из другого мира, в котором отсутствовали деньги. Я смотрю на живопись русских художников 80-х годов, и она мне кажется намного качественнее, лучше сегодняшней, хотя они рисовали заводы, доярок и тому подобное. У тех художников не было рыночного понимания ценности своей работы, не было даже представления, что они могут эти картины продать. Да, их покупали иногда музеи за какие-то фиксированные деньги. Или они получали заказы от тех, кто абсолютно ничего не смыслит в искусстве. Подлинное искусство не должно иметь никакого отношения к бизнесу.
Но когда ты написал произведение, то это уже другое дело. Как нормальный художник, автор, ты должен быть крайне заинтересован в том, чтобы это увидели и услышали как можно больше людей, а вот это уже менеджмент. Я этим очень подробно занимаюсь, но не в процессе работы над текстом. Я думаю о том, на какого размера площадке я буду это играть и какой гонорар должен быть назначен, только после того, как написал текст. Спектакль “Дредноуты” я сначала играл в очень маленьком пространстве. Он видоизменялся и набирал два года, прежде чем я смог вывести его на профессиональную сцену, а я уже тогда был очень известен.
Если я пишу книгу, то я сначала ее просто пишу. И уже после я занимаюсь тем, чтобы она была правильно оформлена, чтобы у нее была соответствующая содержанию обложка, чтобы она не выглядела как детектив или какой-нибудь женский роман. При этом я понимаю, что если сделать такую обложку и позаботиться о том, чтобы книга продавалась в супермаркетах, ее купит большее число людей. Но я заинтересован не в этом. Я хочу, чтобы книга дошла до читателя, чтобы он пришел сам за книгой, а не чтобы ему ее подсунули. Но этим тоже нужно очень подробно заниматься. Большинство творческих людей считают, что они выше этого, и тогда чаще всего их книги не доходят до читателя, они не встречаются. А нужно очень стремиться навстречу читателю, зрителю. Поэтому я, например, играю свои спектакли в Москве в девять часов вечера. Ведь к семи часам ни один нормальный работающий человек не может успеть в театр, для этого нужно уйти с работы как минимум в пять. А я не хочу играть для бездельников и пенсионеров, я хочу играть для тех, кому это интересно, для людей, которые так же, как и я много работают. Надо идти навстречу, менеджмент очень простой. И это не значит, что я больше заработаю. На карабине телеком и на видео есть мои спектакли. Я пишу сейчас новую книжку и по мере написания выкладываю тексты в Интернет, хотя книга выйдет только в сентябре. Этим очень недовольны мои издатели но я это делаю, потому что хочется получить реакцию, узнать, надо ли это еще кому-то кроме тебя. Это по-моему нормально для автора.
- Я читала, что в СМИ вы просматриваете только культурные странички. По какому принципу вы отбираете информацию из того, что происходит? Как ориентируетесь, что читать, смотреть, слушать? Что значит для Вас хорошо провести время?
- В прессе я смотрю, что происходит в области кино и театра. И далеко не каждую газету я читаю. Никогда не иду на фильм, например, если у меня нет надежды. Какой смысл идти, например, на «Меченосца», а потом плеваться, что зря потратил время и деньги, это же бессмысленно. Не надо ходить, если нет надежды на встречу с чем-то настоящим.
А что читать или смотреть – в основном решаю по совету друзей.
Хорошо провести время могу не только с книгой или фильмом, это может быть беседа с друзьями или просто хороший сон. Должно быть приятно и содержательно.
- Чем для вас определяется состояние успеха? Распространенные рейтинги, конкурсы являются, по Вашему, стимулом к успеху, или это скорее манипуляция людьми?
- И то и другое. Есть же очень разные конкурсы, профессиональные и, что называется, для домохозяек. Но даже если это очень солидный конкурс, я бы не стал относиться к этому абсолютно серьезно. Скрипач, который получил Первую Премию в Вене, с той же программой может быть абсолютно не принят в Мюнхене. Критерий успеха один – нужен ты или нет. Нужен не фиктивно, как, например, на канале МузТВ, где стоит заплатить и твой клип крутят целый день. И никто это не слушает. А вот когда ты нужен, когда на твой концерт покупают билеты – это единственный верный способ узнать, успешен ты или нет. Или когда книга продается и переиздается без всякой рекламной кампании, ее читают – это успех. При этом не существенно – большой успех или маленький. Успешен может быть очень хороший, профессиональный, компетентный сантехник, у которого весь день расписан и которого ждут с надеждой.
- Что сегодня актуальнее в стремлении быть профессионалом: образование или компетенции?
- Компетентным без настоящего образования быть невозможно, откуда возьмется компетентность? При этом есть очень много информированных людей, очень много знающих, но количество информации не каким образом не конвертируется в образование. Есть много людей с дипломами, но необразованных. И тогда это проблема человека – ему давали образование, он его не взял. Образование – это структурированная система не только знаний, но еще и навыков познания, то есть умения учиться. Человека без образования сразу видно.
- От каких ошибок вы хотели бы предостеречь своих детей и что бы вы хотели им передать?
- О, от всех ошибок. При этом я знаю, что я все равно не смогу предостеречь их не от чего, они все повторят и наделают еще больше. Если бы было возможно сделать так, чтобы дети не повторяли ошибок взрослых, жизнь бы остановилась.
Можно ли передать свой опыт? Можно только сказать им: «Посмотрите на меня в мои сорок лет и постарайтесь, чтобы вы в свои сорок выглядели иначе».
Единственное, чего каждый должен желать своим детям, чтобы они были счастливыми, насколько это возможно. И все. Детям, когда они маленькие, нужно давать как можно больше счастья. Потом оно улетучится. Они станут самостоятельными, и о них уже никто не позаботится и никто не возьмет на себя ответственность за них. Так что как можно больше счастья и радости, его с годами становится все меньше и меньше.
Я люблю со своей дочкой смотреть мультфильмы, особенно Миадзаки. Это высокая классика, серьезнейший вклад в мировую культуру. Между прочим, в японской школе это предмет из общей программы. Мне жаль, что у наших детей нет уроков мировой мультипликации, кино наряду с литературой. Сейчас кинематограф занял очень значимую позицию в культуре. Но нужно учить в нем разбираться и учить получать от хорошего кино, как и от хорошей литературы удовольствие. Это, на мой взгляд, задача учителя.
- В нашем журнале как-то обсуждалась тема героя нашего времени. Кто им является? Насколько соответствуют правде вещей образы, транслируемые в медиа и в культуре? Можно ли формировать этот образ средствами культуры? Что бы Вы сказали на этот счет?
- Герой нашего времени тот, кто таковым себя считает. Или кого таковым считают. Для меня – это мой персонаж. Я – нет.
