О том, как возможно иное, не официальное, но ортодоксальное православие в России, свидетельствует следующее интервью. Его автор, новосибирский социолог Михаил Немцев не скрывает, что побеседовать с отцом Яковом о религии решил исходя исключительно из личного интереса. Тот образ жизни, служения, отношения к религии и к церкви, который известен из личного общения с этим человеком, а задолго до того – из рассылки его сайта www.krotov.info, слишком уж отличается от стереотипного представления о «батюшках». И этот образ кажется автору куда более привлекательным и современным, чем та благостная картинка, возникающая из официальной церковной пропаганды и вполне эффективно отвращающая молодое поколение от какого бы то ни было серьезного отношения к Церкви и к Православию.
Яков Кротов,
cвященник Харьковско-Полтавской епархии Украинской Автокефальной Православной Церкви, служит для общины во имя сошествия Святого Духа на апостолов.
Журналист «Радио Свободы». г.Москва
ykrotov@gmail.com
yakov_krotov.livejournal.com
Отец Яков, Вы занимаете довольно своеобразную позицию, если можно так выразиться, в пространстве современной российской духовной жизни. Об этом я могу судить не только потому, что просто лично Вас знаю, но и потому, что рассказывая своим друзьям о Вашей деятельности как священника, мне проще Вас охарактеризовать как создателя известной интернет-библиотеки. При этом, я думаю, особенно в Москве вы гораздо более известны нецерковной публике как журналист, а не как священник. Есть ли общий знаменатель, позволяющий Вам объединять деятельность журналиста, радиоведущего и священника? Не возникает ли тут конфликта?
Конфликт по существу возможен между человеком утешающим и человеком думающим, между анализом и любовью, между объективностью и состраданием. Журналист (ученый) – это анализ, беспристрастие, готовность говорить правду и тогда, когда это причиняет боль. Священник – утешитель. В современной России, к сожалению, и священник далеко не всегда утешитель, а часто – начальник или, точнее, идеологический отдел при начальстве, и журналист (и ученый) – не анализ, а пропаганда.
Опыт жизни в нормальном, более свободном мире показывает, что там священник может быть лицом любой профессии, и обычно это профессия «свободная», в том числе, журналистская. Во всяком случае, в США никто никогда не предъявлял претензий ни о. Александру Шмеману, который много лет вел передачи на «Радио Свобода», ни о. Виктору Потапову, который вел передачи на «Голосе Америки», напротив – единоверцы гордились ими, уважали их за эту работу. Общим знаменателем у самых разных профессий и сторон жизни является человечность, личностность.
Публичная практика человечности, личностности… верно ли, что как проповедник и как радиожурналист вы продолжаете, в принципе, делать одно и то же дело, но рассчитывая быть услышанным по-разному и разными людьми?..
Наверное, да… Но я все-таки не радиожурналист, а радиопроповедник. Просто проповедь – вовсе не обязательно монолог. Когда я слушаю собеседника, это может быть проповедь слушанием. Возможно, будущее проповеди – именно в диалоге. На радио я приглашен, я «фрилансер», мне платят за эти передачи, и это мой единственный заработок. До 1997 года (когда меня пригласили на «Радио Свобода») я все то же самое делал без платы.
В чем состоит свобода слова для священника?
Свобода слова священника – в разумности его епископа, в его собственном благоразумии, в финансовой независимости, в активности его прихожан. Если прихожане настроены потребительски, то какая уж тут свобода слова. Слово диалогическое зависит от собеседника. Епископы меня никогда не стесняли (ни епископ, который меня рукополагал в священники и у которого я пробыл пять лет, ни мой нынешний епископ). Критики со стороны самых разных людей было и есть очень много, обычно я считаю ее справедливой и подправляюсь. Но в основном это проблема стиля – меньше резкостей, вульгаризмов, политизированности, т.е. «как», не «что».
Все-таки кому быть священником, решает прежде всего Тот, Кому служит священник, и епископам недурно соотносить свои решения еще и с Богом.
Я не журналист с тех пор, как в России исчезла свободная пресса, либо я радиожурналист. Впрочем, я не отношусь к людям, которым важно, чтобы у них на надгробии или в некрологе были определенные титулы.
А зачем нужны деньги, если нет помещения и священник сам себя кормит? На ладан и уголь уходит немного. У меня на сайте есть отчеты за все пять лет. Жертвуют не очень много, тысячи три долларов в год – для Москвы это не очень много, это далеко не десятина. Но я не призываю напрягаться, потому что все равно единственное, для чего нужны бы деньги – это приобретение квартиры. Но на эти цели надо было бы не десятину жертвовать, а куда больше.
Как Вы определили бы своё положение, положение своего прихода в религиозной жизни Москвы? Возможно ли некое «независимое», почти андерграундное православие в современной России? Какие факторы благоприятствуют появлению и сохранению таких приходов, как Ваш?
Существованию нашего прихода способствует то, что современная российская деспотия – «мягкий», «гибкий» тоталитаризм. Он обрушивается не на всех непокорных, он карает очень избирательно, жалея и сил, и средств. Хотя, если режим свою программу возвращения в 1970-е годы выполнит, конечно, наш приход тоже подвергнется зачистке.
Факторов же, способствующих появлению таких общин, много и, прежде всего, желание людей не идти на компромиссы с совестью, а кроме того – зачем среднему человеку участвовать в чужом компромиссе? Если есть возможность обойтись без этого. Вот я как священник оказался такой «возможностью», некоторым центром кристаллизации.
Как приходят люди в общину (в церковь)? Откуда они узнают о вашей деятельности? По Вашим наблюдениям, что является фактором такой кристаллизации?
В нашей общине немного людей, пришли все очень по-разному. Через Интернет и радио, кажется, лишь один-два человека, а остальные «традиционным» способом – от кого-то кто-то услышал.
Если можно, расскажите о материальной базе. Во-первых, как приход может существовать фактически без церкви, без своего постоянного специального помещения? Во-вторых, как вы без финансирования обходитесь?
Точно так живут тысячи приходов на Западе – и протестантские, и католические, и православные. Так живут многие мусульманские общины и в России, и на Западе, причем мусульмане испытывают значительное давление со стороны даже демократических сообществ. Так жили, между прочим, и первые христиане. Это вообще нормальный способ существования, и он кажется удивительным лишь в современной России, где с 1917 года последовательно уничтожали всякую норму и приучали к тому, что без государства ничего сделать нельзя.
Я знаю, что многим общинам, подобным нашей, жертвуют богатые люди. Но, во-первых, захочет Бог – пошлет и нам, во-вторых, я бы не хотел брать деньги у не члена нашей общины (разве что как займ), в-третьих, богатые люди в целом еще консервативнее бедняков и поддерживают тех, кто еще черносотеннее, чем Московская Патриархия, еще более антисемитски и националистически настроен, а мы, слава богу, совершенно иные.
Есть ли какой-то определенный тип людей, к кому Вы мысленно обращаетесь? Кем бы Вы хотели быть услышанным в первую очередь?
Я бы хотел быть, прежде всего, услышанным самим собой. Свои лучшие, то есть наиболее плодотворные, проповеди я произносил в полном одиночестве (не всегда на службу приходят люди, особенно в будни). Но и когда я обращаюсь к другим, думаю (думаю, как специалист по коммуникации), что обращаюсь к себе и к себе подобным. Я вижу, однако, что часто говорю то, что не собирался говорить, что я сам себя не знаю и что вообще люди удивительнее и страннее, чем кажется. Так что в приходе довольно разные люди. Просто нет случайных людей, каких много в «больших» церквах.
«Проповедь в одиночестве» звучит как-то сюрреально. В маленьких католических церквях мессу иногда играют и без прихожан – «для ангелов». Но как можно «ангелам» – проповедовать? В чем смысл такого действия?
Сегодня, если я не ошибаюсь, и у католиков служба в одиночестве очень не рекомендуется. Впрочем, новый Папа реакционен, может, и восстановил. Ничего хорошего в этом нет. Но нанимать мальчика, чтобы никогда не быть в одиночестве – фу! Я начинаю службу, а подойдет кто или нет, дело этого «кто». Я буду служить. Это литургия, а не футбол, тут оффсайд не пройдет.
Должен ли священник стремиться высказаться, сообщить о своем мнении, может быть, в надежде дать таким образом другим еще одну возможность задуматься – или же…
Я стараюсь за пределами литургии не слишком надоедать прихожанам. Вообще же священники все разные, у них разные призвания и в разные эпохи жизни – разные задачи. Я, конечно, говорю и пишу много, но все же не для того, чтобы побудить других задуматься, а чтобы говорить об Истине.
Ваш сайт www.krotov.info – что это для Вас, прежде всего? Средство – я без иронии – религиозной пропаганды?
Это, прежде всего, профессиональный писательский и исследовательский инструмент. Когда я формировался как личность, главная проблема была в недоступности информации о христианстве, и у меня с тех пор сформировался страх голода, привычка тащить все к себе. Интернет резко упростил поиск нужной информации и редактуру своих текстов. Может быть, для кого-то из читателей я оказываюсь миссионером, но в принципе я не люблю виртуальности в общении и считаю ее очень опасной.
Форум сайта – это прежде всего обратная связь? И ежедневная рассылка – тоже?
Рассылка – это просто дублирование того, что я помещаю ежедневно на сайт, для тех, кто ленится заходить на сайт, а хочет получать все сразу в ящик. Не думаю, что многие из получателей рассылку читают…
Как Вы проводите границу – если для Вас есть нужда в этом – между мнением Якова Кротова, частного лица со своей личной историей, и о. Якова, священника? Едва можно провести такую черту, надев либо сняв рясу.
Я не разделяю себя как священника и как человека. Взяли человека, возложили на него руки, стал священник, но это человек-священник, а не какое новое существо. Считать иначе было бы язычеством и клерикализмом.
Тогда «священник» – практически, как род занятий… – это что? Это не профессия, но что это?
«Господин назвал меня любимой женой»… Это просто старший по бараку. Дежурный, который должен подметать пол, накрывать на стол и пр. И еще немножечко аккумулятор для хранения и передачи энергии благодати. Конечно, в российском православии все это жутко мифологизировано – священник прямо маг и жрец.
Можно ли выделить какие-то типы отношения к церкви и религии в российском обществе (в той его части, которая Вам лучше знакома)? Как, на Ваш взгляд, соотносятся в сознании людей «церковность» (воцерковленность) и «религиозность»?
Как историк (а я профессионально прежде всего историк, историк Церкви, потом эссеист; священник же – вообще не профессия), я довольно много знаю о России. Ничего нового сказать не могу – анализы Дмитрия Фурмана, Бориса Дубина абсолютно точны. Мало и церковности, и религиозности, широко распространены имитации. Настоящей веры, которая бы осталась у человека, если завтра опять начнутся гонения на Церковь, конечно, мало. Ну и хорошо, что нет гонений, может, и из имитации что-то вырастет со временем настоящее, это бывает. Но в принципе главная проблема та же, что и на Западе: человек еще не научился быть вполне человеком, веровать как взрослый, ответственно, не цепляясь за руку «дяди», без агрессии, но и без ухода в туманную и никак внешне не проявляемую «личную религиозность».
В какой мере государство должно участвовать в жизни церкви?
Государство никак не должно участвовать в жизни Церкви. Тем более что в России ведь не вполне обычное государство. Но даже и в США, и в Италии, и где угодно, христиане должны жить и творить, не прибегая к такой точке опоры как власть. В современной России просто новая вывеска на советском режиме: номенклатура освободилась от идеологии коммунизма (слишком европейской, кстати, и требующей некоторого самоограничения, хотя бы и фиктивного), а поскольку ей хочется себя уважать и иметь подобие идеи, она на место парткома вытащила запасной вариант – номенклатурного же духа православие.
Что означает «традиция» в отношении жизни Православной церкви?
Традиция это, прежде всего, отражение единства человеческого рода во времени. Во-вторых, это фильтр, позволяющий отсеивать в потоке новых идей удачные от неудачных. Я бы сравнил традицию с воздухом или, лучше, с водой. Рыбки живут в море, и морская вода для них – традиционная среда обитания. Будет ли права рыбка, которая заведет себе отдельный аквариум внутри этого моря, с особо чистой, по ее мнению, водой? Нет. Именно так поступают те, кто вообще отказывается от традиций и в результате создает свою, ни на что не похожую традицию. Бывают рыбки, которые так боятся движения воды, что начинают замораживать океан. Таков традиционализм (Победоносцев говорил о необходимости «подморозить Россию», сравнивая ее, при этом, не с океаном, а с выгребной ямой, – так-то консерваторы любят Родину). Главное – жить в традиции вместе с другими. Чтобы вода служила для распространения сигналов.
Мыслите ли Вы свой образ жизни и свое отношение к церкви как возможный прецедент, как важный для определенного круга людей (в России) опыт, на котором они могли бы основываться, выстраивая уже свой собственный образ жизни?
Нет, я так не мыслю. Прежде всего, я не первый. Всегда в России были люди, которые не шли в ногу с государством. Старообрядцы с их многообразием толков и личностей – яркий прецедент. К тому же, человеку обычно прецедент нужен лишь на очень поздней стадии принятия решения, когда он уже решился и лишь подыскивает внешние оправдания. Захочет сблудить – будет смотреть, кто еще блудит. Захочет уйти в монахи – будет смотреть, кто ушел в монахи. Не наоборот. Это и есть свобода человека, которую у нас часто не понимают и видят мир иначе: мол, вот увидел монахов – и пошел в монахи. Человек, как и обезьяна, отличается способностью к подражанию ближнему своему, но это именно способность, а не обязанность.
